Лимстим Питон никогда не был святым. И именно поэтому его помнили.
Пока другие жрецы в Штормграде стояли ровными рядами в Соборе Света, склонив головы перед сиянием Н'аару и читая молитвы о милосердии, Лимстим сидел в кабаке у канала, пил Даларан Нуар из грязной кружки и спорил о природе Света так громко, будто хотел перекричать колокола самого Собора.
Он пил как бродяга из Западного Края. Ругался как докер из Пиратской Бухты.
И проповедовал так, словно каждая служба — это драка в таверне за последний кусок пирога.
Прихожане его боялись. Но приходили. Всегда приходили.
Потому что обычные жрецы говорили о смирении.
А Лимстим говорил о власти. О страхе. О том, как приятно видеть ужас в глазах врага, когда тот понимает: Свет не обязан быть добрым.
Он не скрывал своих пороков. Наоборот — носил их как боевые трофеи.
Когда Лимстим ушёл в Тень и объявил себя жрецом Бездны, Приорат превратился в какой-то полузаконный культ между храмом и притоном. По ночам из катакомб таскали кости. В часовнях коптили фиолетовые свечи. Послушники начинали говорить шёпотом. А сам Лимстим бродил среди саркофагов с бутылкой вина и орал:
— ТРЕПЕЩИТЕ, НАСЕКОМЫЕ! Я — ГЛАС БЕЗДНЫ! ПРОРОК ДРЕВНИХ БОГОВ! ВЕСТНИК Н’ЗОТА! ПОВЕЛИТЕЛЬ ТЕНЕЙ! ЖРЕЦ БЕЗУМИЯ! ТКАЧ КОШМАРОВ! СВЕЖЕВАТЕЛЬ РАЗУМА! ПРЕДТЕЧЕ БЕЗЛИКОГО!
Обычно и мертвецы, и прихожане просто молчали, пока он читал им свои пьяные лекции о том, почему Тьма честнее Света.
Но хуже всего было другое.
Лимстим Питон умел заражать людей своим безумием.
После пары кружек он вскакивал на стол и начинал спорить, похож ли он больше на жреца Тьмы, чернокнижника или разбойника. Через десять минут он уже швырял свечи в послушников и требовал:
— НАЗОВИТЕ МНЕ МОЮ СПЕЦИАЛИЗАЦИЮ ПРАВИЛЬНО!
Настоятели его ненавидели.
Молодые аколиты ему подражали.
А Лимстим только смеялся.
Он превращал в спектакль.
Когда ему наскучила Тьма, он внезапно объявил себя жрецом Света. Не потому что уверовал. Просто «захотел попробовать другой вайб».
Неделю спустя он уже ходил по Собору в идеально белой рясе, размахивал кадилом и орал:
— СВЕТ — ЭТО НЕ ДОБРОТА! СВЕТ — ЭТО ДОМИНИРОВАНИЕ! ЭТО КОГДА ТЫ ОСЛЕПЛЯЕШЬ МИР СОБСТВЕННОЙ ПРАВЕДНОСТЬЮ!
Его снова пытались выгнать.
Но люди снова шли за ним.
Потому что обычные жрецы читали проповеди.
А Лимстим устраивал шоу.
Он мог начать службу как положено, а закончить историей о том, как проиграл храмовое золото оркам в кости в Подгороде. Мог среди мессы начать орать, что паладины — это «воины, которым запретили веселиться». Мог вылить вино на алтарь просто потому, что:
— Свет всё равно эту кислятину не пьёт.
А потом случился Нордскол.
И там Лимстим Питон окончательно сломался как концепция.Потому что в Нордсколе он внезапно решил, что теперь он жрец дисциплины.
Не Света.
Не Тьмы.
Не Бездны.
Дисциплины.
Он таскал с собой толстые книги, говорил про «баланс боли и воли», размахивал руками, объясняя трактаты о контроле сознания, а потом напивался и лез в драку с рыцарями смерти, потому что:
— ВЫ НЕ ПОНИМАЕТЕ ФИЛОСОФИЮ ПОГЛОЩЕНИЯ УРОНА!
И самое страшное — временами казалось, что он действительно что-то понимает.
Кстати о богах.
При всём этом странное дело — Свет его не испепелил. Бездна не свела с ума окончательно. Даже жрецы Элуны, обычно презиравшие его как последнего дегенерата, признавали: в этом человеке есть какая-то чудовищная искренность.
Лимстим Питон никогда не притворялся праведником.
Он не изображал мученика.
Не строил из себя мудреца.
Не пытался быть идеальным жрецом.
Он был шумным, распущенным, опасным человеком, который относился к религии как к оружию, к театру и к способу разговаривать с миром.
Другие жрецы служили своим силам. Лимстим Питон — никогда.
Это силы пытались успеть за ним.
Говорят, в конце концов его всё-таки выгнали из Собора. Имя вымарали из церковных книг. Рясу сожгли. Послушникам запретили даже произносить его имя.
Но иногда поздно ночью в тавернах Прибамбасска можно услышать пьяный голос:
— Я… жрец специализации «Пиво»…
А потом грохот падающего тела и чей-то усталый вздох:
— Свет всемогущий… опять этот Питон.
